| *** |
- Кирееева!... Ааааа!!!
- Ааа!... Грррражданин!!! дачтозанахихендехохсударь?!... Вы!что!себе !позво…?!... Блин!! Блин-блин-блин!!! Фунтик?!!!...
- Ага.
- Фууунтик!!! Аааа!!!… Идиотище! Так же инфарктом даму можно наградить. Поди, не гонорея, уколами не излечишь. Между прочим, двадцать два года, как не Киреева, и шесть, – нет – тьфу, бля – семь, Свенсон…
- Двадцать два! Двадцать два... Мамочки. Ты, и – Свенсон?!
- Почти бабушки. По пачпорту, я Свенсон, – в разводе…
- Ну даёшь, Кирюха!
- Да похоже, надавалась… Харе, блин. Отплясалась стрекоза, ей зима катит в глаза... Фунтик проклятый, ты вообще представляешь, на чего меня колоться, и за какую-то минуту, вынуждаешь?... Уххх, Фунтище. Ух! Как был гад, так и остался. Повернись, дай поподробнее разглядеть, пощупать…
- Опасаюсь, не стоит оно того… чтоб поподробнее то, осыпаться начну.
- Дурень. Кто из нас тут и пока женщина!?... Прав, ага – не фонтан. Но вам, мужикам ещё и с десяточек годков, сойдёт. Эээх…
- А ты совсем-совсем не изменилась.
- Ой-ой-ой! Фи и буэээ – банальщина. Но прияяяятно, бля.
- Клянусь-отвечаю, Кирюха! Я лишь голос услышал, сам чуть инфаркта не хватил. Жуткопамятного. Незабываемого.
- И чё, вправду, помнится?
- А то. Одну поездку в Рязань, хрен забудешь.
И Киреева сразу прыскает. И заливается. И действительно, и сразу становится похожа на ту, пятнадцатилетнюю Кирюху.
- «Мальчик! Девочка! – разве ж можно в вашем возрасте! – на щеколду!!...»
- Всё, кстати, спросить хотел – и двадцати пяти вот лет не прошло – а почему тебе... нам, непременно в Рязань приспичило? нормальные девчонки, с нормальными пацанами, – по Питерам, да по Таллинам… И добрались-и разругались…
- У Ленина!
- … ага, верно – у Ленина – и обратно, на утреннем покандыбали. Потом и в Крыму, в Рыбачьем…
- … на единственном бля мостике!!! И, главное, я с мамой!!!...
И отдышавшаяся Киреева заливается по новой. Так заливается, что присаживается на бульварную оградку, и машет красивой ручкой, в красивой перчатке.
- … и аналогичная ж фигня – натуральное дежа вю – поцеловались-потискались, и через три часа – вдребезги!.
- Вдебезгище!!! С пощёчиной!!!... Ох-х и врезала я тебе, до сих пор, любо-дорого…
- Ну и чего ржёшь то? мне пришлось, что туда, что обратно всех проводников перепаивать. И себя естественно. До сейчас печень шалит. Женился в интоксикации.
Киреева красиво смахивает весёлую, пачкающуюся тёмным, слёзку…
- Ох и муфлон, ты Фунтик. Редкостный. Каким был, таким и остался.
- Чё опять муфлон то?
- Умный, типа эрудированный, а тупой. Полный валенок.
- Чё опять валенок то?!
- Сам додумай. Хотя бы сейчас – И Киреева снова прыскает: … Аааа!!! бля, Фунтик!!! – ну зачем пятнадцатилетней ссыкухе, в звёздную-презвёдную бля, развгустовскую, бля, ночь, может срочно-пресрочно понадобиться в Рязань? или, и тем более, в Крым тебя следом вытягивать?…
- Дык и я спрашиваю, – зачем? Меня, все двадцать с лихуемЮ мучит, буквально не спалось и маяло.
- Фунтик-Фунтик, Фунтище… Объясняю, для особо одарённых – НИ-ЗА-ЧЕМ!... – И Киреева не отнимает красивый платочек, от, по-прежнему, красивых глаз: Тебя, валенка типа проверяла, стервь малолетняя, ну и себя – типа неужто способен? и папки моего супротив, покойного – а мне, неужели власть эдакая привалила.
- Помер, значит, Анатолий Сергеевич. Прости.
- Прошлой зимой отмучился. Аккурат, пока я со Свенсоном бля разводилась.
- Хороший был мужик. Строгий, и в звании серьёзном. Очень меня его генеральская форма впечатляла.
- А уж ты его... Терпеть тебя не мог. Паталогически.
- Добавочно подтверждает, что хороший мужик. Ты не договорила – про Рязань – и?...
- Чё, и?
- Проверила? способен?...
Киреева убирает платочек в красивую сумочку, достаёт помаду, подмазывает красивые губы, и достав красивые сигареты, и немного постарев, красиво закуривает.
Впрочем, здоровско курить и пятнадцатилетняя Кирюха умела.
- Лучше, про себя расскажи.
- Ой, не лучше.
- Мне Мартынова – осподи, когда ж и это было то?, вызвонила как-то и трындела-трындела, что тебя чуть ли не на войну унесло. А после… Лапша что ли – что чуть ли не посадили.
- Лапшу и посадили – сначал на пятерик, затем и на червонец. А меня, именно и разве, что чуть – по касательным. И в обратном порядке. Но безбожно врут. Вернее, я сам всем безбожно наврал, а все почему-то и запросто поверили. Нафантазировал. Будто тогда, когда из спорттира мелкашки потырили, чтоб якобы – к сандинистам.
- У тебя уже и тогда неплохо врать получалось, – меня к завучу таскали, грозили, что на аттестате, скажется. Папка, вместо ГДР, в «Орлёнок» сослал. Я там с девственностью и рассталась – мир её плевре, буквально под звуки горна…
- Охренительно приятно, наконец, узнать.
- Да ладно, те… плюнь и разотри – тоже мне сокровище и достижение. Уверяю, если и с тобой, то без особой разницы неуклюже и без удовольствия получилось бы – ссыкуха ж… и стервь.
- Хм… Ну, горна, наверняка, не было бы. И чего я Димону морду набил? и, главное, свою не пожалел.
- Муфлон потому что… Сандинист мелкашечный. Фантазёр. Типа романтик бля, хронический. И никакого Димона я ваще не помню… А ты куда-откуда направлялся?
- В смысле?
- В смысле, я – за билетами в аэропорт мчалась.
- А я… точно, что не в аэропорт. И не мчусь. Лет десять, как мчаться в принципе разучился.
- Эге-гей!!! суперски, Фунтик. И вовремя очень. Может и – баста? финиш? на хер этот аэропорт, и эти билеты? Дар у тебя Фунтик, – каким был, таким бля и остался, чтобы мне своё на тебе проверять. Пошли, забухаем?
- Нельзя мне теперь, Кирюха. Категорически нельзя. Сосуды, почки-печень, исчо требуха прочая… В зюзи?
- В исключительно раззюзинские зюзи.
- И за Рязань?
- И за презвёздную разавгустовкую ночь. И за Крым. И за папку. И за Лапшу. И за сандинистов. И даже за бронзового Ленина, со скотиной Свенсоном. Токо – где?
- Мои на даче.
- Эге!-гей!!!
И пошли. И забухали.
А утром тяжело-претяжело травмированный похмельем Фунтик, конечно, Кирюхи не обнаружил.
Только красивый запах, и полпачки красивых сигарет в дочкиной комнате.
Муфлон и валенок.
Как было, так и осталось.
Зато Кирюха красивого безвкусного пива импортного умудрилась оставить.
Не говоря о дочкином имени.
(zestanoyjoker) 17 июля 2009 года |
| --- |
|
|