| *** |
… Вообще-то Сашка, он конечно Сашка не для нас пацанов сопливых, а для взрослых.
Но все равно, почему-то и мы его Саней прозывали.
Не лепился к нему довесок из отчества.
Сашка он такой… полуседой, не широк в плечах, ворот рубашки на две пуговицы расстегнут, а в расстегнутом не крест, а амулетик странного камня…
Ещё он читал и знал много. За что его наши дачнотоварищеские мужики и тётки, и не любили.
Всем известно, ни один взрослый не любит, когда кто-то больше него знает.
С другой стороны и Сашка и его знания всегда безотказны, рядышком, и совершено не выпендрючи – что для кроссворда, что для забот житейских, что под расслабуху-водочку, за что его наши же дачнотоварищеские мужики и тётки уважали.
Другое дело, что часто сашкины знания… как шестое колесо к телеге — скажет, а к чему? зачем? как понимать?
А самому ему… то ли уже всё сразу понятно, то ли уже вроде и неинтересно.
Например, трындят чего мужики… ну так, для настроения… опс!, про америку заговорили… А что можно про америку? – правильно!: «Давно пора америкосам яйца прищемить! Обнаглели ведь!… А мы их имели, и иметь будем!»
А Сашка, мимо проходя – бац – « Угу… Токо весь российский государственный золотозапас, у них в Форт-Ноксе лежит. А России, у себя, свои ценности хранить не положено»
И дальше себе проходит.
А мужиков спотыком в мозгах, золотозапасом приныкнутым и злобой душить начинает.
Или тётки-соседки… Про уважаемого председателя товарищества «Из обкома – прямиком в облдуму… И не выковыришь ведь… То первейший демократ, то главный государственник… А домище всё гектарами и забором прирастает… Как, чем успевает перемену ветров почувствовать?»
А Сашка им с потёмок улицы-лавочки, очередную прикуривая, и не оборачиваясь «Довлатов писал – хуже убеждённых коммунистов, я переношу, только убеждённых антикоммунистов…»
И у тёток мозги в ступор и раскаряку. От Довлатова и убеждённости.
… Сашку раза три били. Точнее пробовали трижды… Но получилось только у Дрём Потапыча. Что не удивительно – Дрём Потапыч кого хошь, иль не хошь, побьет.
А участковый наш, старлей Синеватый даже и арестовывать как-то Сашку приезжал — аккурат после одного из не получившихся разов – когда бельские у какой-то дуры-крали, около пруда, под мини юбкой шарили, а Сашка мимо на велосипеде прокатывал – миром и матюгами консенсуса между ними не случилось, бельские шарой и переключились, а Сашка свой классный нож достал…
Нож давно был на завидках – из акээмовского штыка выделанный, а на рукоятке эмблема и надпись – только никто не прочтёт никак.
Так вот… Приехал Синеватый и говорит-советует Сашке – выдай мол добровольно – тогда статья не распространяется, просто листья на станции метёлкой погребёшь.
А Сашка отвечает «Я лишь у себя подметаю. А свой нож, я те, старлей, только на твой «макаров» сменяю. Чтоб по честному, по равному – наградное на табельное. Махнёмся?… А нет, так сам и шарь, ищи…»
Попыхтел Синеватый, для виду по единственной комнатке-кухонке, сашкиной фазенды потоптался, из дровяной клади пару чурбачков вытянул, да обратно и поехал, вместо прощания пожелав для Сашки скорейшей персональной статьи в УКа.
Но мне не об этом случае рассказать то хочется…
О другом.
… Заспорили мы, пацаны как-то. И вроде повод несуразный, глупый, с телевизора взятый – « … ладно про знамя и флаг, красные, старорежимные, серпасто-молоткастые … А вот символ звезды? Разве и он тоже имеет идеологическую окраску и значение?…» – короче и мы, как те дундуки в телевизионной студии и костюмах, но у вечернего костерка, слово за слово, и верите, чуть не до драки…
Митька, дружок мой, даже зачем-то звезду Давида приплёл.
На гам и старшее поколение подтянулось. Поинтересовались. Чтоб тоже мнениями и идеологией разделиться. Особо на давидовской звезде. Митькин папаша тут же сынку дранку ушей пообещал – дескать, ты недоросль, лучше бы, где Полярная выучил.
Короче, по новому раскладу продолжилось-поехало…
… Саня откуда-то с боку подошёл. Постоял, прикурил, послушал.
В костерок цыркнул.
Потом лицом покривился, и почему-то нам лишь с Митькой и говорит «За мной пошли».
Остальные примолкли, нам в спины уставились.
Пошли.
А потемнело. И Сашка молчаливый впереди, луна по седине… И двигаемся, спотыкаясь, и по траве оскальзываясь, не куда, а к старому, ещё деревенскому, кладбищу…
Мы с Митькой переглядываемся. Но идём.
Тишиной сзади здорово подталкивает.
В оградках покосившихся, неуютно, влажно… Саня свернул, калиточкой скрипнул, вперёд нас пропустил…
Ну могилка. Обелиск штампованный, гипсовый, годами, дождём-снегом пожелтевший… Со звездочкой наверху. Лучик обколот.
Ни фотографии, ни надписи.
- Чья это? – Митька спрашивает.
Саня плечами пожал:
- Солдатская. Если под звездой… Тут таких, безымянных восемь…
- На станции намного больше – это Митька ему говорит.
- А я под Новороссийском видел… рядами, по сотне каждый, наверное. А может и по тысяче.
Фиг его, к чему и из меня выскочило – блин!, глупость какая-то.
Но чувствую, что не глупость.
А выразить иначе не могу. Не получается.
Застряло чего-то… непонятно где внутри. Вроде и глубоко, а вроде чуть не под кадыком.
- На станции и совсем новенькие есть… — Митька тоже говорит как-то… будто само из него выскакивает, чревовещает… Но точно не чревом.
- Ясен хрен… -- Сашка нам отвечает.
И ведь… действительно нам.
- Знаете сколько наш лучший истребитель Кожедуб, немецких самолётов завалил?
Ёлы…
Молчим.
Темно. Влажно. Зябко. Комары зудят. И… стыдно вдруг.
- Шестьдесят восемь. Четырежды герой советского союза… Кожедуб то.
- … А у немцев бронзовый крест лётчику вручали – ну что-то наподобие, нашего «героя», но со степенями, как у «славы», «бронза» -- значит, типа третей степени – за сотню сбитых… наших.
- Хрена! Чего-й то?!, так то?! – мы с Митькой в один голос.
Обидно же… И… это… непатриотично, опять до обиды, до девчачей дрожи в голосе.
В рожу бы этим, их «бронзовым» ассам....
А лучше на гашетку нажать – так, кажется, в самолётах стрелялка называется.
- … У мальчишек тогдашних – чуток постарше вас, что «быстролётки» заканчивали, порой по девять часов лёту и было…
… А в начале войны… той войны… немцы практически всю нашу армию за месяц уничтожили. Самолёты на аэродромах пожгли. Пленных согнали – конвоиров не хватало – полки отделениями вели… И не численным перевесом брали… по границе у нас танков гораздо больше имелось…
Вот те… ! Гадство. И что-то не рассказывали нам такое на истории.
- … умели воевать. И солдат своих беречь. Десанты сбрасывать. Диверсантов засылать. Карты у их «оберстов» подробнее, чем в штабах наших армий и округов были. Кухни с кофе и какао. Отпуска регулярно обязательные. Шнапс, кальсоны и патефоны…
Ну чистое гадство!!! Непатриотичное же, до…
- Но мы же победили! – и опять мы с Митькой синхронно. Голосами и обидой дрожим.
- Конечно. И всегда побеждать будем. Даже… когда проигрываем. Когда на высоте безымянной по дивизии положить способны – к «красной» дате, или званию, по чужим жизням торопясь. Когда с одним «винтарём» на троих – на пулемёты и дзоты… Когда от Берлина, до Грозного паркетные стратеги, ради бравого доклада, войска чуть ли не парадными колоннами, под прицельный и расчётливый обстрел заводят… Когда выдержанный ужас и отчаянность плена, бойцу, ветерану не в заслугу, а сроком или меткой в анкетный «позор»…
- Русский солдат…
Обтёр Сашка обломанную звёздочку.
Не ради чистоты.
- … он себя не жалеет. И не пожалеет. И не потому, что его судьба, Родина, командиры и трибунал не щадят. А потому… что каждый наш пацан, вот про такие «звёздочки», в свой черёд, узнаёт… Нигде и никак ему у нас их не обойти.
- Но мы то… и это… и не знали? Почти…
- … в свой черёд.
И замолчал Сашка. Прежним Сашкой, с воротом рубахи на две пуговицы расстёгнутым.
Присел на вросшую в землю, положенную скамеечу-малявочку…
- Идите, давайте. К костерку. К спорящим папкам-мамкам… Хорошо б им и договориться, наконец…
- Саш?
- Ну?
- А ты… правда не знаешь, чья могила то?
- Правда… Любая война заканчивается, когда её последний солдат захоронен. Слыхали?
- Угу.
- Хоть какая… и чья война.
Вот об этом случае мне вам рассказать и хотелось.
… А Сашка умер через года два. С Дрём Потапычем напились по зиме. Да и угорели.
Мы с Митькой, потом в золе пепелища, ножик Сашкин найти хотели.
Не нашли.
|
| --- |
|
|