| *** |
«Пряничный домик… Мммм… - страдала Гильда: Пряничный домик… Ах. Пряничный домик… Как, наверняка, он волшебно выглядит. И пахнет.»
Собственно пряников Гильда особо не любила – липкие, черствеют быстро, для совсем малышей и старичков. Но Пряничный домик…
«Ах, ах»
Лучше бы ей попалась любая другая книжка.
- Папк?
- У?
- А у нас где-нибудь продаются пряничные домики?
Папка поджал раздумчиво губы.
Папка у Гильды и без того нередко задумчив, мама говорит есть ему от чего, а уж когда и с раздумчиво поджатыми губами…
- Фиг знает… Если есть название чего-либо, должно быть это самое чего-либо, а если это самое чего либо тоже есть, значит…
- Значит?... Нупааа-ап!
- … значит этому самому чего-либо, скорее всего, полагается где-либо продаваться.
И папка замолчал.
Задумался опять о чём-то своём, от чего ему есть.
Но Гильде то надо, чтобы папка додумал её и ответил ей.
- И?... Папк!!
- А?
- Где-у-нас-про-да-ют-ся-пря-нич-ны-е-до-ми-ки?
Папка на Гильду сначала немножко рассердился – видно-видно и понятно, что немножко рассердился, но потом посмотрел на Гильду внимательно, как иногда здорово умеет.
- Очень хочется?
- Очень-очень – кивнула и заверила папку Гильда.
- Глупости - категорично присоединилась к разговору мама Гильды: Ранец ей – очень. Через неделю в школу. А очень-очень – башмачки.
- Ранец и башмачки мне нужны. - согласилась Гидльда, она в общем-то была рассудительной и небалованной девочкой: Но хочется пряничный домик.
Папка ещё сильнее задумался:
- Пожалуй, в кондитерской Пьетро.
… - О, здравствуйте-здравствуйте… И вижу-вижу, и понял-понял – ага, две рюмочки… Приятно, когда кто-то запоминает твои привычки.
Только, увы – время, и дважды увы – здоровье, две для сейчас, пожалуй, многовато. Впрочем, благодарю, присаживайтесь и… поглядим.
… Для начала дайте-ка хорошо подумать – о ком бы вам ещё из наших славных лельцев рассказать? всё-таки не шибко у нас здесь мегаполис.
Однако – хе-хе, на пару рюмочек, надеюсь, хватит.
Дьявольщина! – а чего думать то – здание напротив видите?
А что за здание, знаете?... Ну конечно, раз на здании – вывеска, а на вывеске – надпись, верно-верно «Кондитерская Пьетро» – самое знаменитое заведение такого рода в Леле, да легко предположу, что и на дальнюю округу, даже Её Высочество Инфанта любила здесь бывать, да и во дворец к ней, чтоб пирожные – исключительно отсюда. Но истории про Её Высочество я вам рассказывал неоднократно, а вот про Пьетро как-то упустил.
Ладно, сча восполним…
Ну, во-первых, прежде чем стать кондитером, да поговаривают и называться Пьетро, юный и молодой Пьетро – или ещё не Пьетро, побывал много кем; окраинным пареньком, батраком, лакеем в барском доме, татёнком на подхвате, революционным дружинником, контрреволюционным дружинником, официантом, рабочим фабрики, похоронным агентом, караульным городских ворот, контрабандистом…
Собственно именно на неудачливой контрабанде, интересующая нас, а точнее вас, часть истории и началась.
На второй ходке и на третьем перевале Паленого Загорья, напоролся молодой Пьетро, или ещё не Пьетро, на засаду карабинеров, – дорогая поклажа полетела в пропасть, а пуля из карабинерского карабина, – в молодой пьетринский, или ещё не пьетринский пах… Прямо скажем, нехорошая пуля, от которой сделалась очень нехорошая рана, – от погони оторваться удалось, больше благодаря туману и трезвомыслию служителей законности, но добраться хоть до какого нормального, приличного и населённого места, неа… Кровь текла, что горный ручеёк, боль сводила обескровленные мышцы и лоскуты промежности, зарядил лиричный и холоднючий дождь – короче, раненному неудачнику ровно хватило силёнок вползти в пещерку пастуха, и, матерно скуля, отключиться.
На счастье подстреленного, пастух попался порядочный – за срезанный полупустой кошель, пастух честно спустился в ближайшее селенье за тамошним скотоправом, и убедил разбуженного и сильнопохмельного дядечку вскарябкаться на опасную и скользкую верхотуру.
Инструмент у скотоправа оказался явно не лучший, тупой и здорово заляпанный свинячекоровячим салом, и ненадолго очнувшийся может Пьетро, а может ещё не Пьетро, коротко, но забористыми выражениями прикинул, от чего придётся помирать – от кровопотери или от омерзительного заражения...
В общем, лихо ему в той пещерке пришлось. Ну, а набредилось то…
Больше всего в метаниях старушка с вязанкой дров донимала. Влезет в бред и шагает себе, всё время молча и впереди, в смысле что не оборачиваясь, дурацкой вязанкой и россыпью седых волос прикрывшись… Короче, жутко-жутко. И на больно-больно. И на безнадёжно-безнадёжно.
И так старуха помирающему неясной жутью надоела, что не выдержал Пьетро, или ещё не Пьетро, смог заорать и в кошмаре «Эй! бабка чёртова! Давай, наконец, останавливайся и оборачивайся! – не за ради ж ерунды сюда запёрлась… Хоть Смертью окажись.»
И послушалась, и остановилась, и обернулась бабушка. Но не Смертью оказалась, а немножко любимой мамой, и немножко бывшей девушкой Франчаской, зверски изнасилованной отрядом революционных дружинников, в ту пору, когда молодой Пьетро, или ещё не Пьетро, переметнулся в отряд дружинников контрреволюционных…
И снова жутко-жутко, и на больно-больно, и на безнадёжно-безнадёжно.
Остановилась сгорбленная и сильноседовласая немножко мама, немножко Франчаска, и говорит, не бросая дурацкой вязанки:
- Что-то глупо ты, парень жил, и глупо помираешь.
И возразить молодому Пьетро, или ещё не Пьетро нечего. Хочется, а нечего. Ведь действительно глупо, никчемно.
- Дара у меня чудесного не было – вдруг, сам себе удивившись, отвечает Пьетро. Или ещё не Пьетро.
- Дара? – смеётся и переспрашивает немножко мама, немножко Франчаска, и опять страшно беззвучно и весело смеётся.
- Вот ведьмы с вязанками и должны даром одаривать – продолжает зачем-то то ли спорить, то ли чепуху молоть глупоумирающий молодой Пьетро, или ещё не Пьетро.
И ведьма с вязанкой перестаёт смеяться, приближается, стоит близко и крупно, и наклоняется над Пьетро, или ещё не Пьетро, и кивает разорванным ртом:
- Пусть будет тебе дар.
- Чудесный?
- Жутко чудесный.
Когда врачеватель и пастух вернулись через пару суток, либо чистить рану, либо хоронить бедолагу, Пьетро странно на них глядел, в смысле для конченого бедолаги странно.
Но уж самому Пьетро гораздо поболее страннее странного. Потому что видел Пьетро не просто пастуха и скотоправа, а… как бы пояснить вам поточнее… все личины и маски обоих, словно прослойки в слоённом пироге: вот лицо скотоправа довольное, после плотного завтрака и траха соседки, а следом отчаянное от бессмысленного существования и жесточайшего похмелья, а потом расчётливо-плутовское – цену городским втрое удачно зывысил…
В общем сразу и все-все черты-наслойки человека Пьетро видит: и гадкие, и добрые, и простые, и чудные – причём натурально в мимике, с отражением и сомнений, и мучений, и побед над естеством, и уступок естеству…
И применительно к пастуху аналогичная слоённая чепуховина – включая выражение пастушечьей харьки, когда кошель с Пьетро, или ещё не с Пьетро срезал – понимал, конечно, человече, что не шибко приличное творит, но расчёт-резон пересилил.
- Крепкий организм у тебя парень, что у бычка молодого. С сударынями кувыркаться пока обождать придётся, да и пикантность некоторую заимел, но всё по природе положенное убереглось – феномен, прям.
- Феномен – согласился Пьетро, теперь точно и дальше Пьетро, благоразумно умолчав о подарке бабки бредовой.
Естественно по выздоровлению захотелось Пьетро как-то дар свой применить. Ни без корысти – чё уж, это же обычно наипервейшее, чем людской умишко воспользоваться пытается.
Но может чудно, а может и нет, – никакой корысти, никакого явного прибытка, с феномена не получалось – дар, бесспорно, разчудесный, но не карты в игре насквозь углядывать.
И так и эдак Пьетро попытался – ничё толкового не складывалось, а случалось и худшим оборачивалось, лишний раз Пьетро улыбнуться бы гражданину-гражданке напротив, да как разглядит, что кошку в детстве заинтересованно с балкону вышвыривали, или как подленько донос на соседа строчили, ни шиша лишний раз не улыбается. Нет и доброго, причём порой у ровно тех же, хватало – вот ребятёнку бездомному, да калечному вдруг подадут, да считай из самим последнего, или церквушку обветшалую упорно сберегают-восстанавливают, или по ночам от грехов искренне завоют-заскулят…
И получается, что не проще, а посложнее Пьетро стало с окружающими жить-уживаться.
И эта сложность Пьетро так раздосадовала, что к уединению и советам толковым потянуло, – и где потянуло-осенило, на ближайшей же улице спросил про ближайшего умника, люди и посоветовали: «Эт тебе, парень видать к Дулуй-Ламу, – вооон, евоный домишко, где по забору лозы завиваются» К Дулую, так к Дулую.
Если предположите, что сча начнётся про, мол, обучение молодого дурня у старого мудреца – ошибётесь. Дулую – расстриженному за участие в бунте и за любовь к смазливым прихожанкам викарию, и без молодого незнакомого дурня существовалось неплохо, возможностей для радостей мирских, опосля расстрига не убавилось, а очень наоборот, да и конкретно от конкретной парочки оторваться пришлось, из-за впёршегося охламона.
Потому послушал Дулуй-Лам Пьетро внимательно, минуты полторы, и веско произнёс «Делу хорошему тебе выучиться надо – вся твоя маета и закончится»
- Ха и хм, делу… - собрался подискутировать и обсудить подробно Пьетро, но Дулуй Пьетро уже и быстро книжку толстую протягивает (она у него ставень в окне заклинивала)
- Мудрость? - уточняет Пьетро.
- Дело - снова веско определяет Дулуй.
Пьетро по обложке читает «Ку-ли-на-ри-я (сладкая)», и только покривиться-поспорить хочет, но торопящийся Дулуй Пьетро перекрещивает-благославляет, и произносит внушительно «Амен! Ха-криш-ре-на! Разкриблитибидох!!! – крандец, приятель – судьба теперь твоя бесповоротно. И не советую супротив» Ну и калитку тоже с вьющимися по ней лозами затворил, к парочке ласковой и весёлой поспешив.
Особым энтузиазмом Пьетро не проникся, но попробовать прочесть книжку взялся.
Сначала лениво, но чем больше и дальше прочитывал, тем настырнее какая-то мысля в голове шныряла. И ровно к последней странице Пьетро мыслю изловил, – а почему бы видимые ему слоёности с гастрономическими не соединить?
Врать не стану – не одну книжку одолев, Пьетро первым кулинаром и кондитером стал – чтения, трудностей и проблем досталось, – а какому, когда, и где делу по-другому, без мороки, неудач и упорства научиться можно? правильно, никакому.
Но Пьетро увлёкся. И ведь у Пьетро – дар старушенский. И упрямство. И уже понятливость кое-чего, к вискам заиндевевшим и рубцу пониже ремня… Понятливости к рубцам и инею раньшесроковому, в принципе, неплохо прилагаются.
Не сразу мармелад, бисквиты или лакрица с физиогномикой сочетаться пожелали. И обрюзг, и глуховат стал, и изрядно помудрел Пьетро, и семьёй обзавёлся, и погромленным, и разоренным неоднократно довелось, к тем долгожданным и заслуженным дням, когда к его кондитерской, сначала знакомые знакомых стали отправлять, а затем и сама кондитерская его именем и специальным указом Её Высочества Инфанты назвалась.
… Не дом это пряничный оказался. Целая усадьба. Как у зазнайского семейства Цигучей. Только без зазнайства. И без липкости, а тем более намёка на черствость.
- Папка… как же… такое есть можно? И… а у нас денег хватит?
Отец Гильды у витринного стекла, и сам застыл задумчив-презадумчив – губами поджатыми и желваками шевеля.
- Кушать такое, юная барышня, буквально нужно – хотя бы разок за детство, пренепременнейше и с лучшими подругами и друзьями, ну и с родителями любимыми разделив. А денег у вас хватит. И на ранец с башмачками останется. Слово рода и дела Пьетро.
И странный, пахнувший одновременно содержанием всех своих витрин, и листвой позднелетней, молодой и улыбчивый продавец, с бейджиком «Пьетро IV», и нашивкой за ранение – у папки такая же, но споротая и в ящичке письменного стола, подмигивает Гильде, и тактично взяв папку под локоток, отводит его ненадолго к мешкам мучным и пряным.
- Пап?... паапк?...
Огромную, но «не-не» нетяжёлую, коробку Гильда сама несёт, пусть и видно улицу и мостовую из-за неё трудно.
А задумчивый, но довольный папка – новенькие ранец с башмачками.
- … У, малыш?
- А что надо сделать, чтобы твоим именем назвали чего?... как кондитерскую Пьетро. И чтобы сказать так можно было – «Слово и дело рода Пьетро!»?
Приостанавливается, закуривает папка, коробку Гильде поудобнее даёт перехватить, ленточки на неё потуже подтягивает. И только после, усмехнувшись, помолодев и незадумчиво, отвечает:
- Если есть название чего-либо, должно быть это самое чего-либо.
И смотрит папка на Гильду внимательно, как иногда здорово умеет.
На весь двор пряничной усадьбы досталось. Включая и младших Цигучей.
- … Ну, валяйте и третью рюмочку, согласен. За тех, чьи имена и дело добрым и полезным остаются! Даже если когда-то их звали по-другому, и довелось им побывать много кем; и окраинным пареньком, и батраком, и лакеем в барском доме, и татёнком на подхвате, и революционным дружинником, и контрреволюционным дружинником, и официантом, и рабочим фабрики, и похоронным агентом, и караульным городских ворот, и контрабандистом…– разве нам с вами то важно?
Коли не захмелелось, и ещё часиком располагаете, и в художественный музей зайдите – через квартал – в пятом зале картину Гильды Пряничной гляньте – «Дар» называется. Впрочем и без названия должны узнать, – на ней страшночудесная старушка с вязанкой дров изображена, немножко маму вам напомнит, немножко бывших ваших девушек, – аккурат за третью рюмочку и сочтёмся.
А я, пока светло, избранные премудрости и враки шельмеца Дулуй-Лама дочитаю – тоже вроде и почти классик лельский нынче, под лёгкое опьянение и шалящую печёнку, самое то.
(zestanoyjoker) 13 апреля – 27 августа 2009 года |
| --- |
|
|