| *** |
я ничего не мог сделать
Да, под правой рукой лежала моя старая винтовка, но ничего я не мог. Мне было даже страшно зашуршать листвой, случайно треснуть веткой, хотя с Бабеттой и конвоирами меня разделяло метров сто.
В детстве мы с Бабеттой играли на том склоне, что сейчас спереди и справа. То ли я оскользнулся, то ли вылетели, осыпались из под ступни камешки, но я упал на живот и почти сполз с края обрыва, — и остановился, потому что может задержался пальцами, а может на валуне оказалась выпуклость…
Сзади меня были пустота и пропасть, и меня сковал такой страх, что я бы обмочился — в чём ни за что не признался бы, если бы не сковало и там.
И Бабетта просто протянула мне руку.
Мне казалось, меня непременно должны услышать, потому что это справедливо: Бабетта конечно понимает что я где-то здесь рядом, а конвоиры на то и конвоиры.
Но Бабетта шла низко наклоня голову, не оглядываясь по сторонам. Вероятно, чтобы не выдать моё присутствие. Конвоиры болтали.
Пожалуй, я попал бы в одного, если бы повезло и успел и в обоих. Но их лагерь рядом и сколько ещё бродит по горному невысокому редколесью.
Сзади засмеялись и я снова чуть не дёрнулся. Оглянулся, троица и один поодаль перекликались и гоготали. Итальянцы. Это значит местности они не знаю вовсе. Но с ними наверняка и кто-то из испанцев, возможно и из местных, иначе они не вели бы себя настолько безалаберно.
Баббета и конвоиры удалялись, ещё несколько шагов и я не достану выстрелом и одного.
Из меня одновременно рвались и крик, и стон, и проклятия.
И я не мог ничего. Меня сковало и обездвижело, как тогда на том склоне.
И подо мной всё же хрустнула ветка. И я вскочил и побежал. Бежал, пригибаясь, согнувшись, стелясь по оврагам и проёмам, что были мне хорошо знакомы. Ожидал окрика и выстрелов. Сердце колотилось, ухало и проваливалось.
Но выстрелы раздались, когда я уже понял, что за мной не гонятся, что меня так и не заметили. И упал на спину, жадно глотая октябрьскую свежесть.
Гулкий и одновременно глухой залп, залпик из двух или трёх-четырёх стволов .
Ну вот и всё.
Баббета не выдала и её больше нет.
А я есть. Струсивший и предавший своей трусостью.
Почему? Зачем?!... Как мне теперь с этим жить?
И всего-то прошло часа полтора, как я уронил свою дурацкую винтовку и остановился, задержался, доставая её из влажной опавшей листвы и очищая, и не миновал того поворота на тропе.
А Баббета миновала и, видимо, буквально наскочила на итальянцев.
Она тоже была с винтовкой.
И со значком НКТ. Вряд ли она в своей жизни видела хоть какой-нибудь ещё значок. И она носила его гордо.
Почему они её убили? Ведь не было в этом никакой надобности. Ну да, винтовка и значок. Но она попалась им не вовремя боя и не после боя. Если уж на то пошло, наш отряд ни в одном бою и не бывал, то есть тут не было ожесточения. За нами вообще пока не числилось смертей противника, не считая ублюдка Гвидо, управляющего господским имением, но ровно с тем же резоном Гвидо хлопнули или прирезали бы многие из односельчан, тварью и скопидоном он был редкостными.
Баббета могла им что-то сказать, или даже смазать по физиономии, если бы облапали. Но сразу расстрелять?
Теперь мне не узнать.
Может другие «красные» надавали им по пути сюда? Но мы и не слышали о каких-то серьёзных боях поблизости. Это где-то там, в Барселоне, в Астурии, в Валенсии…
Стоило прикрыть глаза, и Баббета улыбалась, смеялась, или смотрела исподлобья, или протягивала руку.Невозможно представить возвращение в лагерь — что я скажу? Наверняка и там услышали куцый залп, да и франкистов с итальянцами тоже увидели. А если нет? Я знал округу, до всех погребов, садов и овинов, колодцев и ручьёв, мы тут выросли. Не оголодаю. И ещё не холодно. И я решил не возвращаться. Винтовка есть, перекантуюсь как-нибудь несколько дней, разберусь, что происходит, и уже потом двину куда-нибудь, да хоть и к Мадриду. Вот чтоб не встретиться и со своими, придётся осторожничать вдвойне, они тоже здесь выросли. Но на второй день после наша милиция отступила и ушла, может тоже к Мадриду, лишь не щедро постреляв с авангардом батальона итальянцев — те тоже под пули и в чужие кустарник и ложбины не рвались.
А я, получается, остался.
Поняв, что наши ушли я решился выйти к кому-то из знакомых, например, к тётке Эбе. Тётка вопросов не задавала, только смотрела на мою щетину, собрала и вынесла провизии, бритву, редкой в наших краях водки, чистых тряпиц для вдруг перевязки. Рассказала про несколькодневный праздник в усадьбе.
И ни про Баббету, ни про остальных не спросила. Я конечно остался ей благодарен.
А по вечерним сумеркам и я столкнулся с итальянцами, сначала с первым…
Я как раз таки тяпнул из водочного нз, меня согрело и немного повело, и конечно явилась Баббета: как нам вручали значки, как она светилась, делясь представлениями о новом мире в котором не будет ни бедных, ни границ.
И снова — поворот, и — итальянец. Но винтовка была у меня в руке, а у него за плечом. Он упал с каким-то растерянным взглядом. И из изгиба тропы выскочил второй, и нервно, от живота дал очередь из пистолета-пулемёта, она почти ожгла меня жаром, ложась возле и вздыбив ошмётки земли. Это оружие требует сблизиться и итальянец кинулся ближе. Мои руки действовали механически, уже передёрнули затвор, вскинули. Этот был молодым, моложе меня.
Пару минут я просто стоял.
Понятно, что станут прочёсывать, и всерьёз.
И я разозлился, если не сказать разъярился: за трусость и за страх, за ночёвки под ветками и в чужих овинах, за Баббету, за то, что наши не дали боя и ушли. За поманивший и канувший мир без бедных и границ.
Ещё через пару суток, изрядно попетляв, да ещё и таща и вторую винтовку и пистолет-пулемёт, и с патронами, я залёг у старого мостика. Где положил ещё двух итальянцев и наконец-то и франкиста, вроде из соседней деревни, хотя не уверен. Ехавший с ними на телеге священник, трясясь, меня проклял, а я его пожалел, пожалуй зря.
И я передумал уходить: куда можно уйти от себя? от собственной трусости, от случившегося предательства, от улыбающейся и протягивающей руку Баббеты… Разве что в поманивший новый мир?
И я, почистив оружие, протираю и значок, и гляжу в пресинее небо. Проклял, значит. |
| --- |
|
|