| *** |
|
… Они стояли в конце словно оборвавшейся чудесной аллеи, аллеи оборвавшейся светом и свечением. Нагие. Сухонький старичок и дряблая старушка. С неживыми лицами и телами, но вполне и удивительно способные двигаться и разговаривать.
Точнее даже не стояли, а переминались, раздумывая, потому что Старик только что вернулся из светлого и освещённого обрыва.
- Значит… нас не принимают? – тихо спросила Старика Старушка.
- Ну, нет… Что ты, что ты – Старик и неживым лицом мог ободряюще и добро улыбаться, и приобнять нежно: Я же тебе объяснил – говорят, можете вернуться, и всё-всё – сначала.
- Как же это?... почему? разве так бывает?
- Ну как здесь бывает, дорогая, мы понятия не имеем. Сама видишь… Совсем не так как-то как представлялось.
Старушка, наконец, ответила на его улыбку, тоже тихо, как всегда с ним разговаривала. И здесь, и не здесь.
- Конечно-конечно, дорогой. Но… не понимаю, не соображу… всё-всё – сначала?
- И я не особо. Примерно… Мы снова с тобой родимся.
- Ой. Страсть божья… то есть… свят-свят – ой…
- Да не волнуйся, дорогая, здесь слова вроде значения и разниц уже не имеют.
- Да?
- Вроде…
Старик ещё раз приобнял и улыбнулся:
- … И не присядешь нигде. Хоть бы лавочки что ли…
И Старушка тоже ответно и тихо улыбнулась, и тихо же засмеялась: Голышами на лавочке – занозу запросто.
- Ну, смотря какие лавочки. Помнишь на нашей станции в метро, или в санатории – каменные. Но голышом, всё равно – да, хехе – прохладно.
- Меня больше остального удивляет, что мы здесь одни. Светло и красиво, и дышится необыкновенно, но жутковато – почему одни?
- Дышится ей необыкновенно – прелесть, глупышка ты моя… Кхм, кх… А прочее вокруг – вполне себе обычненько?
И они рассмеялись вместе, в унисон, как научились за сорок три года, неживым, но весёлым смехом.
Но Старушка перестала смеяться и забеспокоилась:
- Погоди… То есть, получается, нас с тобой в чужих, новорожденных деток… перенесут?... Свят-свят… Нехорошо, в чужое…
- Нехорошо. Нет. Специально переспрашивать пришлось… Обратно в нас же… ну, в новорожденных, да. И чтоб мы обратно… тьфу, – ещё раз прожили наши жизни. Полностью наши.
- Полностью-полностью? никаких изменений?
- Абсолютно полностью и никаких.
Старушка качнула головой: Ишь, ты… В смысле они… Или там – он?
- А чёр… Тьфу… кх… – пожалуй, не без некоторой разницы… Не разглядел я, и, в принципе, не разглядишь, нельзя разглядеть.
- Потому что без очков и лишь свет?
- Потому что в принципе.
- А голос?… голоса?…
- Голос… Беззвучный будто. Чёткий… но неразличимый.
- Страсть божья…
- Ладно тебе – не страшнее танка или упившегося Женьки, соседца чумоватого, бугая-засранца, чтоб ему…
- Не надо здесь про Женьку. И про танки… Просто не надо. И разволнуешься ещё…
- И ты мне валокординчику? ага?!... Но верно, не надо. Решать надо.
- Чего решать то, родный?
- С возвратом… – об чём почти с полчаса толкуем?
- А и решаем мы?
- Именно что мы. – и вздохнул Старик, не удержался.
- Подожди… А время? и время опять наше?
Старик задумался. И не хотелось признаваться-расстраивать, что не спросил, не уточнил. А действительно важно, ведь…
Но признался:
- Не знаю. Если по логике – наше должно.
- Много тут логики… Вокруг то.
- Ну, дык… Здесь – не там. Ну, забыл, не сообразил – ёханный…
- Успокойся. И шут с ним, со временем. К общагам барачным на Мурмане приспособились, когда Таньку кормить нечем, вытянули, и со временем как-нить разберёмся… Не волнуйся. Нельзя тебе, пусть и здесь, а нельзя… И не злись, не гляди на глупенькую – привыкла, что нельзя.
- Вот вернёмся обратно и опять можно будет. Лет через двадцать, после зановорождения.
- И чтоб опять танки твои, да?...
- Но и первая с тобой встреча…
Старушка засмущалась, Старику показалось что и неживая дряблая кожа зарделась.
- Чего вспомнил… Ты на первой встрече дурень дурнем заявился – жених, ох – ни красот, ни ума. Ботинки жёлтые…
- Светлокоричневые. Очень светло… Что без ума, правда… А вот чтоб прям вовсе… без красот… И медаль была, хоть и полуслучайная… А ты то? ты то! – глаза и губы намалевала, пальто небось у сестрицы старшей тяпнула – болталось чуть не до пяток.
- Тяпнула. Только у тётки. От тебя ушагала, ругались… но не сильно, смешками межбабьими закончилось.
- … Потом Васька родится. Вслед Танька.
- Да. На Ваську класса с пятого нашло – удивляюсь и как управилась, и что не убился по дурости – и закурил шельмец, и с девчонками начал, и та бомба клятая, на городской свалке раскопанная…
- Граната.
- Чего?
- Гранату они с пацанами выудили. Он её, после выдранки, припрятал… на память – хехе. Так за тумбочкой, в его пристенном тайничке, и хранилась.
- И хранилась ишо?!...
- Ну дык, разряженная ж… Тротил мужики знающие вытопили, да и отдали – безопасно, ступка железная…
- И ты молчал?!... Ирод… Ироды…
- Молчал, не серчай… А когда Ваську… В свой тайничок, на балконе, перепрятал. Кстати, не забыть бы успеть убрать в нашей новой жизни – ржавая, вытопленная, а напужает кого бесхозная, запросто…
- Значит нам… и с Васенькой придётся по новой пережить?... и с Танюшей?
Старик заиграл неживыми желваками, сгорбился. Но выпрямился.
- Парня отличного вырастили. Ненадолго, но отличного, не по дурости и не за зряшное, и… А что дочь…
- Не надо здесь. И простили мы. И ты простил – не хорохорься, простил… Родители детей любить должны, разных, всяких, как и что судьба и тем и тем уготовила – и прощать – на то и родители, небось, помудрее…
- Помудрее, угу. К старости брошенной, обессиленной.
- Не ворчи. Она тебя малой пледом укрывала, заглядишься, залюбуешься – насупится чуть, чтоб «не сентиментальничать», и… укрывает.
- Да, помню я… Плед тёщин дурацкий, колючий, трудно вида не показать, что не спишь.
Ёханный… Эт ж… И с Женькой стервецом убогим, последние годы отравить.
- Во нашёл… архумент! По сравнению с танками, с Мурманом, с кровинушками собственными… Из за пледа ещё не вернись…
- А и не вернусь. Чего я… и мы там не видали?
- Дурень и грю… Упрямец. Вперекор ему обязательно… Старый – да чё старый! – помер натурально! а вперекорит. Неужели за то и полюбила?
- Ото ж… За то, конечно… Не за ботинки и медаль ж…
В светлом и освещённом обрыве аллеи грохнуло. И запахло одновременно и грозой, и разрытой землёй, и тюльпанами.
- Похоже, пора.
- Обождут пару секунд… Нам подольше пришлось… Не мучайся не сказать – никогда не умел, теперь и вовсе незачем привыкать. Поняла и согласная я. Прав-прав, старый-померший – всё чего оказалось нужно нам и довелось. А чего не довелось, того и не нужно… Лучше обними-обопрись, дурень… И пущай нормальные, порядком положенные детишки новорождаются…
… и умерли они в один день, в чистенькой и светлой комнатке, под застенночную ругань вдупель пьяного соседа Женьки и шмары случайной.
- … Меня больше остального удивляет, что мы здесь одни. Светло и красиво, и дышится необыкновенно, но жутковато – почему одни?
(zestanoyjoker) 29 ноября 2009 года |
| --- |
|
|